Неточные совпадения
— А вот через Афанасия Ивановича Вахрушина, об котором, почитаю, неоднократно изволили слышать-с, по просьбе вашей мамаши, чрез нашу контору вам перевод-с, — начал артельщик, прямо обращаясь к Раскольникову. —
В случае если уже вы состоите
в понятии-с — тридцать пять рублей вам вручить-с, так как Семен Семенович от Афанасия Ивановича, по просьбе вашей мамаши, по прежнему манеру о том уведомление получили. Изволите знать-с?
— Помню, — продолжал Штольц, — как ты однажды принес мне
перевод из Сея,
с посвящением мне
в именины;
перевод цел у меня.
Известившись о соблазнах и подлогах, от некоторых
в науках переводчиков и книгопечатников происшедших, и желая оным предварить и заградить путь по возможности, повелеваем, да никто
в епархии и области нашей не дерзает переводить книги на немецкий язык, печатать или печатные раздавать, доколе таковые сочинения или книги
в городе нашем Майнце не будут рассмотрены вами и касательно до самой вещи, доколе не будут
в переводе и для продажи вами утверждены, согласно
с вышеобъявленным указом.
Он прочел все, что было написано во Франции замечательного по части философии и красноречия
в XVIII веке, основательно знал все лучшие произведения французской литературы, так что мог и любил часто цитировать места из Расина, Корнеля, Боало, Мольера, Монтеня, Фенелона; имел блестящие познания
в мифологии и
с пользой изучал, во французских
переводах, древние памятники эпической поэзии, имел достаточные познания
в истории, почерпнутые им из Сегюра; но не имел никакого понятия ни о математике, дальше арифметики, ни о физике, ни о современной литературе: он мог
в разговоре прилично умолчать или сказать несколько общих фраз о Гете, Шиллере и Байроне, но никогда не читал их.
В переводе на русский издавался
в 1794, 1800, 1804 годах.] писала одно, много два письма
в год, а
в хозяйстве, сушенье и варенье знала толк, хотя своими руками ни до чего не прикасалась и вообще неохотно двигалась
с места.
Как все необычные люди, Безбедов вызывал у Самгина любопытство, —
в данном случае любопытство усиливалось еще каким-то неопределенным, но неприятным чувством. Обедал Самгин во флигеле у Безбедова,
в комнате, сплошь заставленной различными растениями и полками книг, почти сплошь
переводами с иностранного: 144 тома пантелеевского издания иностранных авторов, Майн-Рид, Брем, Густав Эмар, Купер, Диккенс и «Всемирная география» Э. Реклю, — большинство книг без переплетов, растрепаны, торчат на полках кое-как.
— Пора идти. Нелепый город, точно его черт палкой помешал. И все
в нем рычит: я те не Европа! Однако дома строят по-европейски, все эдакие вольные и уродливые
переводы с венского на московский. Обок
с одним таким уродищем притулился, нагнулся
в улицу серенький курятничек
в три окна, а над воротами — вывеска: кто-то «предсказывает будущее от пяти часов до восьми», — больше, видно, не может, фантазии не хватает. Будущее! — Кутузов широко усмехнулся...
— Я был
в Мюнхене, когда началось это… необыкновенное происшествие и газеты закричали о нем как о
переводе с французского.
Так как у тунгусов нет грамоты и, следовательно, грамотных людей, то духовное начальство здешнее, для опыта, намерено разослать пока письменные копии
с перевода Евангелия
в кочевья тунгусов, чтоб наши священники, знающие тунгусский язык, чтением
перевода распространяли между ними предварительно и постепенно истины веры и приготовляли их таким образом к более основательному познанию Священного Писания,
в ожидании, когда распространится между ними знание грамоты и когда можно будет снабдить их печатным
переводом.
Статейки эти, говорят, были так всегда любопытно и пикантно составлены, что быстро пошли
в ход, и уж
в этом одном молодой человек оказал все свое практическое и умственное превосходство над тою многочисленною, вечно нуждающеюся и несчастною частью нашей учащейся молодежи обоего пола, которая
в столицах, по обыкновению,
с утра до ночи обивает пороги разных газет и журналов, не умея ничего лучше выдумать, кроме вечного повторения одной и той же просьбы о
переводах с французского или о переписке.
Есть у меня одна прелестная брошюрка,
перевод с французского, о том, как
в Женеве, очень недавно, всего лет пять тому, казнили одного злодея и убийцу, Ришара, двадцатитрехлетнего, кажется, малого, раскаявшегося и обратившегося к христианской вере пред самым эшафотом.
На другой день после посещения Масленникова Нехлюдов получил от него на толстой глянцовитой
с гербом и печатями бумаге письмо великолепным твердым почерком о том, что он написал о
переводе Масловой
в больницу врачу, и что, по всей вероятности, желание его будет исполнено. Было подписано: «любящий тебя старший товарищ», и под подписью «Масленников» был сделан удивительно искусный, большой и твердый росчерк.
Только после
перевода ее к политическим он не только убедился
в неосновательности своих опасений, но, напротив,
с каждым свиданием
с нею стал замечать всё более и более определяющуюся
в ней ту внутреннюю перемену, которую он так сильно желал видеть
в ней.
За это время Нехлюдову, вследствие
перевода Масловой к политическим, пришлось познакомиться
с многими политическими, сначала
в Екатеринбурге, где они очень свободно содержались все вместе
в большой камере, а потом на пути
с теми пятью мужчинами и четырьмя женщинами, к которым присоединена была Маслова. Это сближение Нехлюдова
с ссылаемыми политическими совершенно изменило его взгляды на них.
Козлов видел его и сказал Райскому, что теперь он едет на время
в Новгородскую губернию, к старой тетке, а потом намерен проситься опять
в юнкера,
с переводом на Кавказ.
Один он, даже
с помощью профессоров, не сладил бы
с классиками:
в русском
переводе их не было,
в деревне у бабушки,
в отцовской библиотеке, хотя и были некоторые во французском
переводе, но тогда еще он, без руководства, не понимал значения и обегал их. Они казались ему строги и сухи.
Так было до воскресенья. А
в воскресенье Райский поехал домой, нашел
в шкафе «Освобожденный Иерусалим»
в переводе Москотильникова, и забыл об угрозе, и не тронулся
с дивана, наскоро пообедал, опять лег читать до темноты. А
в понедельник утром унес книгу
в училище и тайком, торопливо и
с жадностью, дочитывал и, дочитавши, недели две рассказывал читанное то тому, то другому.
Райский нашел тысячи две томов и углубился
в чтение заглавий. Тут были все энциклопедисты и Расин
с Корнелем, Монтескье, Макиавелли, Вольтер, древние классики во французском
переводе и «Неистовый Орланд», и Сумароков
с Державиным, и Вальтер Скотт, и знакомый «Освобожденный Иерусалим», и «Илиада» по-французски, и Оссиан
в переводе Карамзина, Мармонтель и Шатобриан, и бесчисленные мемуары. Многие еще не разрезаны: как видно, владетели, то есть отец и дед Бориса, не успели прочесть их.
В ученье мальчики были до семнадцати-восемнадцати лет. К этому времени они постигали банный обиход, умели обращаться
с посетителями, стричь им ногти и аккуратно срезывать мозоли. После приобретения этих знаний такой «образованный» отрок просил хозяина о
переводе его
в «молодцы» на открывшуюся вакансию, чтобы ехать
в деревню жениться, а то «мальчику» жениться было неудобно: засмеют
в деревне.
Сухаревские старьевщики-барахольщики типа Ужо, коллекционеры, бесящиеся
с жиру или собирающие коллекции, чтобы похвастаться перед знакомыми, или скупающие драгоценности для
перевода капиталов из одного кармана
в другой, или просто желающие помаклачить искатели «на грош пятаков», вели себя возмутительно.
Утром 8 августа мы оставили Фудзин — это ужасное место. От фанзы Иолайза мы вернулись сначала к горам Сяень-Лаза, а оттуда пошли прямо на север по небольшой речке Поугоу, что
в переводе на русский язык значит «козья долина». Проводить нас немного вызвался 1 пожилой таз. Он все время шел
с Дерсу и что-то рассказывал ему вполголоса. Впоследствии я узнал, что они были старые знакомые и таз собирался тайно переселиться
с Фудзина куда-нибудь на побережье моря.
Это
в переводе с теоретического языка на обыкновенный; а теория, которой держался Кирсанов, считает такие пышные слова, как благородство, двусмысленными, темными, и Кирсанов по своей терминологии выразился бы так: «Всякий человек эгоист, я тоже; теперь спрашивается: что для меня выгоднее, удалиться или оставаться?
У Кирсанова было иначе: он немецкому языку учился по разным книгам
с лексиконом, как Лопухов французскому, а по — французски выучился другим манером, по одной книге, без лексикона: евангелие — книга очень знакомая; вот он достал Новый Завет
в женевском
переводе, да и прочел его восемь раз; на девятый уже все понимал, — значит, готово.
Руководящие идеи этого философствования объединяются не
в «системе», но
в некоторой сизигии [«Сизигия»
в переводе с древнегреч. буквально означает «соединение», «сопряжение».], органической сочлененности, симфонической связанности.
Последняя фраза
в современном
переводе читается так: «но единственный Сын Божий, Тот, Восседающий рядом
с Отцом, принес нам весть о Боге» (Благая Весть. М., 1990.
Вера имеет дело
с недоступным: «Верь тому, что сердце скажет, нет залогов от небес» [Цитата из стихотворения Фр. Шиллера «Желание»
в переводе В. А. Жуковского.
Но рядом
с этим мир имеет и низшую «подставку» — υποδοχή [Более точный
перевод: подоснова, «субстрат» (греч.).], которая есть «место» распавшейся, актуализированной множественности, находящей свое единство лишь во временно-пространственном процессе,
в становлении, бытии-небытии; слои бытия переложены здесь слоями небытия, и бытие находится
в нерасторжимом, как свет и тень, союзе
с небытием.
Строматы (цитировано
с сильными изменениями, по русскому
переводу, напечатанному
в «Ярославских Епархиальных Ведомостях», год 1891, № 36, часть неофициальная, стр.565–567).].
Разрушительная сила временности, тленность, может не только получать развитие, но и преодолеваться во времени, сводясь к потенциальности, и тогда время становится тем, чем его считал Платон (
в «Тимее»), а именно «некоторым подвижным образом вечности», «είκών δ'επινοεΐ κινητόν τίνα αιώνος νοιήσαι» (37 d) [Ср.
перевод С.
С. Аверинцева: «движущееся подобие вечности» (Платон.
Но Евангелие я читал много и
с любовью, по-славянски и
в лютеровском
переводе.
Десять раз прощались мы, и все еще не хотелось расстаться; наконец моя мать, приезжавшая
с Natalie [Я очень хорошо знаю, сколько аффектации
в французском
переводе имен, но как быть — имя дело традиционное, как же его менять?
На заводях Кусуна мы застали старого лодочника маньчжура Хей-ба-тоу, что
в переводе значит «морской старшина». Это был опытный мореход, плавающий вдоль берегов Уссурийского края
с малых лет. Отец его занимался морскими промыслами и
с детства приучил сына к морю. Раньше он плавал у берегов Южно-Уссурийского края, но
в последние годы под давлением русских перекочевал на север.
Владимиров
в своем учебнике уголовного права говорит, что каторжникам о
переводе их
в разряд исправляющихся объявляется
с некоторою торжественностью.
Каторжные
в течение трех лет корчевали, строили дома, осушали болота, проводили дороги и занимались хлебопашеством, но по отбытии срока не пожелали остаться здесь и обратились к генерал-губернатору
с просьбой о
переводе их на материк, так как хлебопашество не давало ничего, а заработков не было.
Когда-то он перевел
с немецкого какое-то важное сочинение какого-то важного немецкого поэта,
в стихах, умел посвятить свой
перевод, умел похвастаться дружбой
с одним знаменитым, но умершим русским поэтом (есть целый слой писателей, чрезвычайно любящих приписываться печатно
в дружбу к великим, но умершим писателям) и введен был очень недавно к Епанчиным женой «старичка сановника».
Англичанка на этот немой вопрос поднимала свои сухие плечи и рыжие брови, а потом кивала головой
с грацией фарфоровой куклы, что
в переводе значило: мужик.
Он ответил на запрос из округа
в «возбужденном тоне» и получил приглашение оставить запольскую прогимназию,
с переводом в какое-то отчаянное захолустье.
Тут ни сроков нет, ни векселей, ни
переводов, ни рассрочек: деньги
в руки — и дело
с концом.
Не орал Нефедыч, не сеял, а денежкам
в мошне
перевода у него не бывало, жил себе не тужил, у всех
в любви и почете был, о чем кого ни попросит, всяк ему
с радостью услужит, чем только сможет.
Из всех славянских сцен только Краковский театр поставил мою пьесу"Доктор Мошков"
в польском
переводе, по инициативе режиссера, актера Семашко,
с которым я познакомился еще
в России.
Дома я много работал и над беллетристическими вещами, и над
переводом"Гамбургской драматургии"Лессинга — труд, который я задумал еще
в Вене, заручившись матерьяльной поддержкой одного русского театрала,
с которым познакомился там,
в кружке русских.
Вышло так, что
в течение этих долгих лет —
в общем,
с лишком сорока лет! — я ни разу не задавался какой-нибудь программой изучения Испании на месте, хотя, ознакомившись
с языком, стал читать многое
в подлиннике, что прежде было мне доступно лишь
в переводах, начиная
с"Дон-Кихота".
О казанском „свете“, о флирте
с барышнями и пикантных разговорах
с замужними женщинами я не скучал. Время летело; днем — лекции и работа
в лаборатории, после обеда чтение,
перевод химии Лемана, разговоры и часто споры
с ближайшими товарищами, изредка театр — никаких кутежей.
Вернувшись
с вакаций на третий курс, я стал уже думать о кандидатской диссертации.
Перевод химии Лемана сильно двинулся вперед за летние месяцы. И не больше как через два месяца я решил свой переход
в Дерптский университет.
Но Телепнева нельзя отождествлять
с автором. У меня не было его романической истории
в гимназии, ни романа
с казанской барыней, и только дерптская влюбленность
в молодую девушку дана жизнью. Все остальное создано моим воображением, не говоря уже о том, что я, студентом, не был богатым человеком, а жил на весьма скромное содержание и
с 1856 года стал уже зарабатывать научными
переводами.
Там я ставил впервые
в Дерпте комедию Островского"Не
в свои сани не садись", где играл Бородкина, и этот памятный тамошним старожилам спектакль начался комическими сценами из шекспировского"Сна
в летнюю ночь"
в немецком
переводе Тика; а мендельсоновскую музыку исполнял за сценой
в четыре руки сам
С.Ф.
с одним из бывших"рутенистов", впоследствии известным
в Петербурге врачом, Тицнером.
«Варенька», а позднее весь «Тамарин» и тогда уже понимались, как вещи
в «жорж-зандовском» направлении. Тогда уже появились и
в дворянском кругу и девушки и замужние женщины
с налетом любовно-романтического настроения, поглощавшие и
в подлиннике и
в переводах «Индиану», «Лелию», «Консуэло», «Жака», «Мопра», «Лукрецию Флориани».
И уже
в этот
с лишком двухлетний период литературные стремления начали проявлять себя. Я стал читать немецких поэтов, впервые вошел
в Гейне, интересовался Шекспиром, сначала
в немецких
переводах, его критиками, биографиями Шиллера и Гете.
Мой товарищ по гимназии, впоследствии заслуженный профессор Петербургского университета
В.А.Лебедев, поступил к нам
в четвертый класс и прямо стал слушать законоведение. Но он был дома превосходно приготовлен отцом, доктором, по латинскому языку и мог даже говорить на нем. Он всегда делал нам
переводы с русского
в классы словесности или математики, иногда нескольким плохим латинистам зараз. И кончил он
с золотой медалью.
П.И.Вейнберг (как я сейчас упомянул)
в эти годы ушел из журнализма, и я не помню, чтобы он
в течение этих двух
с лишком лет обращался ко мне
с предложением участвовать
в журнале
в качестве заведующего отделом или одного из главных сотрудников.
В"Библиотеку", еще при Писемском, прошел его
перевод одной из драм Шекспира; но печатался он при мне.